Олег Грибков
Уставшие от жизни

Может быть, о нашей жизни действительно лучше не задумываться? Тяжела она. Мы ведь по сути не живём, а выживаем. Для чего мы работаем? Чтобы иметь средства на отдых? А отдыхаем для чего? Чтобы побольше заработать? Замкнутый круг. Никому мы не нужны! Не поэтому ли многие совершенно добровольно и без всяких сожалений накладывают на себя руки? Вот так я размышлял по дороге к кандидату медицинских наук Вадиму Моисеевичу Гилоду. В 20-й городской больнице г. Москвы он заведует кризисным отделением. Здесь лежат люди, совершившие попытку суицида, то есть — неудавшиеся самоубийцы. Не скрою, пока добирался до места, настроение моё опустилось ниже некуда. Ну в самом деле, стоит ли тратить отпущенные годы на зарабатывание куска хлеба? Неужели человек рождается только для этого?…

— Из-за социально-бытовых проблем из жизни уходят редко, — возразил Вадим Моисеевич. — Если следовать вашей логике, август 98-го должен был выкосить страну наполовину. Но ничего подобного не случилось. Люди, не страдающие психическими расстройствами, кончают с собой в основном по личным мотивам: предательство, одиночество, собственная несостоятельность, конфликт зависимых отношений.

Причём зависимость может быть от чего угодно. Например, от работы. Человек не представляет, где мог бы ещё трудиться, кроме как там, где трудится. И вдруг — увольнение. Он переживает, ищет другое место. И даже находит, но не адаптируется к новым условиям. В конце концов созревает решение уйти из жизни. Другой пример: кто-то любит кого-то, долго добивается взаимности. Но ответного чувства нет. Либо ответ не такой, какого хотелось бы. Выход — снова в самоубийстве.

А социальные катаклизмы играют второстепенную роль. Человек готов жить в бедности, под открытым небом, готов всю жизнь добиваться признания собственных талантов, но при этом надо, чтобы его кто-то любил. Иначе самая пустяшная неудача в воображении раздувается до вселенских размеров, самое незначительное препятствие кажется непреодолимым, и тогда смерть представляется избавлением.

Хотя и в 98-м были отчаявшиеся. Мой очень богатый знакомый во время дефолта потерял всё и от этого впал в жуткую депрессию. Так прямо и говорил: „Больше не могу. Не знаю, что делать“. Но полежал у нас и выкарабкался. Сегодня он не так богат, трудится за гораздо меньшие деньги. Однако кто знает, что ждёт нас впереди? Жизнь продолжается.

И как же вы ему помогли?

— Конечно, утраченного специалист не возвращает. Но он помогает увидеть многообразие вариантов, взглянуть на всё под другим углом: „Ты говоришь — крах? А в чём он? В том, что нет больше возможности продавать этот товар? Но ведь ты уже кое-что нажил: дом, семья, дети. Разве мало? Многие об этом только мечтают. А что до бизнеса — займёшься чем-нибудь ещё. Так из-за чего же убивать себя?…“ Говоря коротко, надо найти максимум позитива в прошлом.

Почему вы вспомнили именно бизнесмена? Ведь обеспеченных в России меньшинство.

— Во время катаклизмов именно они теряют больше других. Бедные таких потрясений не испытывают. У них как не было ничего, так и нет. Известный факт: в негритянском Гарлеме самоубийц намного меньше, чем в благополучном Манхеттене. Почему? Жители Гарлема заняты борьбой за выживание.

Конечно, каждый должен иметь интересную работу и достаток. Однако, судя по моим наблюдениям, чем человек обеспеченнее, чем больше у него времени для внутренних переживаний и самооценки, тем больше поводов для тревоги, страха и депрессии.

Тогда почему кончают с собой жители российской провинции? Разве не от одиночества, не от того, что чувствуют собственную ненужность и несостоятельность?

— Наша провинция никогда не жила хорошо. Так что перемены в нашем обществе ничего нового туда не принесли. Периферия страдает от другой проблемы: большинство попыток суицида там совершается под действием алкоголя и наркотиков. Раньше хоть водка была в дефиците, а наркотики вообще мало кто пробовал. Сегодня, к сожалению, и первого, и второго везде в избытке.

Будто раньше народ не пил. При чём здесь дефицит? Зря, что ли, УК СССР карал за самогоноварение? Но не накладывали же при этом на себя руки.

— Откуда такая уверенность? В Советском Союзе статистика суицидов была закрытой даже для врачей. Когда я работал областным подростковым наркологом, мне понадобилось узнать, сколько человек покончили с собой за истекший год. Обратился к прокурору области по контролю за работой с несовершеннолетними. Прокурор с энтузиазмом убеждал меня, что суицидов в области нет и не бывает, хотя мы оба знали, что это враньё.

Хорошо, обратимся к опыту Прибалтики. Что, литовцы, эстонцы, латыши чувствуют себя там такими же брошенными, как русские? Я бы не сказал. Между тем среди стран бывшего СССР Прибалтика лидирует по количеству суицидов. Она страдает от повального пьянства. И это при том, что наркологические и суицидологические службы там давным-давно разрушены.

Так у кого же, в конце концов, выше всего риск суицида?

— К самоубийству более всего склонны люди в возрасте от 25 до 50 лет, с высшим или средним образованием, занятые интеллектуальным трудом, и безработные, которые не ищут средств к существованию. То есть те, у кого есть время для душевных переживаний.

Нашими пациентами часто становятся писатели, актёры, художники. Эти люди живут большими страстями, испытывают высокие взлёты и не менее глубокие падения. Все они, независимо от материального достатка, склонны к размышлениям о собственной несостоятельности, к душевному дискомфорту, негативному восприятию реальности и другим разрушительным переживаниям.

Вы говорите, что помогаете пациенту найти позитивные смыслы в прошлом. Но разве такой приём не действует только на психически здоровых людей?

— Да это же советский стереотип: не хочет жить — значит сумасшедший. Наоборот! О смысле жизни думает тот, у кого полный порядок с головой. Все мы мучаемся этим вопросом бесчисленное количество раз. Разве это повод для обращения к психиатру?

Действительно, в СССР несостоявшихся самоубийц ждала специализированная лечебница и пожизненное клеймо. Причём их диагностировали как психически больных, а сам суицид не фиксировали. Но это в прошлом. Заметьте, наше отделение находится на территории обычной городской больницы. Здесь врачи даже халатов не носят и пациентов не ставят на учёт. Это не требуется. Надо различать тех, кого к суициду толкает безумие, и тех, кто запутался в личных обстоятельствах.

Вот типичный случай: к нам поступила девушка, у которой почти одновременно случилась смерть брата, увольнение с работы, конфликт с любимым, а под завязку гинеколог сообщил, что она не сможет иметь детей. Представляете? Жизнь кончилась! И совершенно нормальная девушка наглоталась транквилизаторов. Потом неделю провела в институте Склифосовского.

Кстати, типично вели себя и родственники пострадавшей. „Скорую“ вызвали только через несколько дней после происшествия, когда поняли, что сами не справятся. Боялись, что девушку увезут в психушку, и оттуда она выйдет с „белым билетом“. Хорошо ещё, что „скорую“ всё-таки вызвали. Бывает — не вызывают совсем или слишком поздно.

Можно ли понять, что рядом с тобой человек, решивший свести счёты с жизнью?

— Давайте посмотрим, какие виды самоубийств различает наука. Основатель отечественной суицидологии профессор Айна Григорьевна Амбрумова делила их на две категории: диалогическую и монологическую. Для пациентов из диалогической группы суицид — последний аргумент в споре. Для монологической — договор с собой.

Начинается всё с того, что человек вступает в конфликт и не может доказать свою правоту либо потому, что не хватает аргументов, либо — его не хотят слушать. А диалог предполагает общение. И тогда суицид применяется, чтобы быть услышанным, чтобы надавить на оппонента, чтобы добиться его согласия. Поэтому цель самоубийцы диалогической категории — обратить на себя внимание. Он ждёт, что в последнюю минуту оппонент вытащит его из петли, зажмёт перерезанную вену, оттащит от края крыши, и раскается в своём упорстве, и уступит. В его подсознании всегда крутится мысль: „Вот сейчас я пойду в ванну и порежу себе вены, а дверь не закрою, пусть видят. Посмотрим, что они станут делать“.

У нас недавно лежала очень импульсивная девочка. Повздорила с родителями и у них на глазах попыталась броситься с 12-го этажа. Но в разговоре со мной девочка призналась: распахивая форточку, она совершенно трезво рассудила, что её тело туда не пролезет. И действительно не пролезло. Да тут ещё родители подоспели, оттащили, запричитали, сразу стали ласковыми, предупредительными.

Всё бы хорошо, но поскольку любой самоубийца находится в аффектированном состоянии, в его расчёты часто вкрадывается либо ошибка, либо случайность. Тогда попытка действительно заканчивается смертью, которой он вовсе не желал.

И всё-таки среди наших пациентов больше людей диалогической категории. Они выживают чаще. Монологическая — категория более серьёзная. Человек разочаровался в возможностях диалога, перешёл к беседе с самим собой и принял окончательное решение на основании самоанализа. Здесь нет публичности, нет цели посмотреть на реакцию окружающих. Такие суициды проходят тихо и, как правило, завершаются „успешно“.

Остановить монологического самоубийцу очень трудно, но можно. Обычно перед уходом он совершает некоторые характерные действия. Приводит в порядок дела, возвращает долги, пишет завещание, прощается с друзьями. Идёт подготовка. Но действия, предполагающие подведение итога, нельзя сделать тайно. Чтобы разгадать намерения человека, надо относиться друг к другу со вниманием, которого хочет каждый.

Предположим, я заметил в чьём-то поведении нечто настораживающее. Как понять, что он находится на грани, и что надо делать?

— Напомню, мы говорим о человеке психически здоровом. Его подавленность и тоска сразу обратят на себя внимание. Он будет искать в вас сочувствия и поддержки. И если собеседник, пусть даже в шутливой форме, но с грустью изъявил желание повеситься, не делайте вид, что вы этого не услышали, не спешите комкать разговор. Наоборот, его надо разговорить.

Пусть болтает, пусть изливает душу. А вы в ответ: „Знаешь, друг, у меня тоже море неприятностей. Я тоже иногда думаю, что больше гадостей, чем у меня, нет ни у кого. Думаю, тебе надо обратиться к специалистам. И не бойся. Тебя не будут вязать и колоть нейролептики. Тебя не поставят на учёт. Сначала они разберутся, почему и как это всё произошло, а потом подумают, как изменить твою жизнь к лучшему“. И направьте его к нам. Пусть позвонит по телефону 471–21–63. Или дайте номер телефона службы доверия. Когда я общаюсь с журналистами, всегда прошу его опубликовать: 205–05–50. Это не реклама, потому что служба государственная. Там работают профессионалы и консультируют в любое время суток бесплатно.

А стоит ли тратить силы, чтобы образумить самоубийцу? Ну, остановят его один раз. Но через какое-то время случится новая неприятность, и он опять спасует. Зачем ему мучиться?

— Спасует? Так обычно говорят о слабовольных трусах, а чтобы залезть в петлю, нужна изрядная сила духа. Все люди проходят через ситуацию, в которой им невыносимо жить. Одни это пережили, другие ушли или пытались уйти. Первые сказали: чтобы жить, требуется мужество. Вторые — чтобы не убить себя, требуется трусость. Кто же прав? И те, и другие!

У нас лечится 600–700 человек в год. Все они рассказывают, что совершали суицид в особом состоянии психалгии — невыносимой душевной боли. Душевная боль для человека — самая тяжёлая. Неизбывная тяжесть в груди, безысходность, полное отчаяние. Это не психическое заболевание. Это психологическое переживание. Сначала часто её заглушают физической болью и лишь потом пытаются лишить себя жизни. Аутоагрессия — первый признак того, что человек способен на суицид. У многих наших пациентов тело покрыто порезами, ожогами, синяками и ссадинами. Это следы преодоления душевной боли.

И когда человек говорит, что его суицид был правильным, я искренне соглашаюсь. Я же не был в его шкуре. Я не мог видеть и пережить то, что видел и пережил он. Моя задача, чтобы он больше этого не повторил. Нам вместе надо понять, как и зачем жить дальше. Нам надо научиться выходить из безвыходных ситуаций. Ведь каждый думающий, что жить не стоит, на самом деле сожалеет, что он жить не может. Он уходит не потому, что не хочет ничего другого. Это его выбор в сложившейся ситуации. Но выбор может быть иным. Можно и жить, и радоваться, и любить, и быть любимым, и быть нужным, и счастливым, и даже великим. Почему нет?

Человек становится вашим пациентом уже после того, как принял решение и попытался его исполнить. Не поздно ли с ним работать?

— Пока жив, ничего не поздно. Вопрос лишь в развитости суицидологической службы. Айна Григорьевна в доперестроечные времена сумела построить мощную структуру. В Москве работало 11 кабинетов социально-психологической помощи. В 1981 году открылось наше отделение — первое и пока единственное в стране место, где пациенты с диагнозами „расстройство приспособительных реакций“ или „ситуационные депрессивные расстройства“ лечатся стационарно и не на территории психиатрического учреждения. До перестройки с нами сотрудничали даже социальные работники и юристы. Зачем?

Одна из наших пациенток была студенткой театрального училища, а для прописки работала на заводе „Серп и молот“. И случилось так, что за день до получения постоянной столичной прописки, начальник цеха обвинил её в прогуле. У девушки была справка о том, что она сдавала сессию. Но её всё равно уволили и прописки, естественно, не дали. Тогда в борьбе за мечту девушка попыталась себя убить.

Так вот, Айна Григорьевна добилась от руководства завода, что пациентку восстановили на работе и прописали в Москве. Вскоре она окончила учёбу и сейчас благополучно работает по специальности.

Сегодня, когда жизнь стала жёстче, вы утратили былой размах?

— Сегодня таких ситуаций не случается. Каждый волен жить и учиться где угодно. Жизнь, конечно, стала жёстче и сложнее. Для профилактики суицидов необходима разветвлённая сеть кабинетов социально-психологической помощи за пределами психиатрических учреждений. И надо, чтобы они работали круглосуточно. А это означает, что нужен большой штат врачей, психологов, социальных работников.

Но ничего этого нет и вряд ли появится в ближайшие годы.

— Вы ждёте от меня жалоб? Не ждите. Я верю своему папе, который говорил так: „Вот ты спускаешься в метро. Там шум, теснота, духота — Ад! Хочется выйти, но некуда. И вдруг дверь с надписью „выхода нет“. А кто проверял, что выхода нет? Я всегда толкал такие двери и всегда через них выходил на поверхность“. Из каждого подземелья, из любой безвыходной ситуации выход есть. Надо только найти и толкнуть дверь. А за ней свет, воздух. Жизнь!

Знание-сила

Статьи близкой тематики:
Счёты с жизнью.  Ирина Прусс.
Успокаивающее «оружие».  В. Прозоровский.
Массовые мании и истерии второго тысячелетия.  Роберт Бартоломью и Эрик Гуд.
Рисковые мужики.  Игорь Яковенко.
Тревога как социальная болезнь.  Н.Н. Кудрявцева.
Режим «атаки или бегства».  Кирилл Ефремов.
Метаморфозы стресса.  Ольга Балла.
Век тревоги.  Евгений Гольцман.
Коварное слово «Я».
Искусство борьбы со стрессом.  Елена Соколова.
Геометрия эмоций.  В. В. Александрин.

2007 Copyright © AstroSearch.ru Мобильная Версия v.2015 | PeterLife и компания
Интересные научные статьи. Предсказания, магия, эзотерика, астрология, астрономия, приворот, апокалипсис, гадание, значение, хиромантия, сонник, руны, гороскопы.
Пользовательское соглашение использование материалов сайта разрешено с активной ссылкой на сайт. Партнёрская программа.
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования