Борис Дубин
Зеркало и рамка:
национально-политические мифы
в коллективном воображении
сегодняшней России

Базовый отечественный миф сложился в определённых группах образованного слоя России как ответ на травму, сопровождающую однолинейную, милитаризованную и до сих пор не завершённую модернизацию „закрытого“ общества, как „ответ“ на модернизационный „вызов“. Это миф об исключительности России, об уникальности её исторического предназначения и культуры, о превосходстве российского („русского“, „советского“) человека.

По форме и по функции этот миф — своего рода тавтология. Он обозначает границы национально-государственного сообщества и содержит эмоциональные символы его целостности. Все смысловые части мифа — представления об „органическом“ характере общества и его культуры, о духовном богатстве и особой нравственности национального типа человека (его простоте и искренности, нерасчётливости и непредсказуемости, душевности и верности) — определяются при этом ключевой мифологемой особого пути. Однако они ничего не говорят о направлении и механизмах движения. Поэтому они не могут быть программой развития и не помогают её выработать.

Характерно, что любые попытки придать „русской идее“ какое-нибудь определённое содержание раз за разом терпели полный крах (последняя затея такого рода была не так давно предпринята аналитической группой при администрации президента РФ). Это важнейшее обстоятельство. Дело, видимо, в том, что интересующее нас „понятие“ не содержит идеи развития, не включает идеальных представлений о будущем состоянии страны, а потому его в принципе невозможно рационализировать, сделать инструментально достижимым. Соответственно, на его основе нельзя выработать какие-либо политические цели тех или иных групп или государственных институтов. Собственно эта неоформленность, непроявленность — будь то русского пути, будь то русской правды, русского духа, русского человека — как раз и отмечаются в характерном для русского мифа образе непостижимости России для каких бы то ни было усилий „разума“. Опять-таки показательно, что сам этот разум понимается приверженцами русской идеи как принадлежность „Запада“, а потому трактуется исключительно как позитивистский, „плоский“, „холодный“, „формальный“. В любом случае, он — „не наш“.

Каждый раз „русская идея“ соблазняет умы ожиданием готовой, кажется, вот-вот последовать за нею программы развития, политической стратегии действия, тем самым возбуждая иллюзии возможного взаимопонимания и согласия разных общественных сил и групп. Тем не менее появление этого слова или лозунга в лексиконе той или иной политической группировки всякий раз означает лишь новое усиление тяги к консервации существующего порядка (в том числе в форме „реставрации прошлого“). В этом смысле всякий выход данного мифологического комплекса на поверхность общественной жизни есть симптом разложения патерналистского режима, очередного этапа этого разложения, указание на попытки связанных с режимом групп задержать распад системы. В конечном счёте, роль этого фундаментального мифологического комплекса — служить механизмом психологической защиты и компенсации. Реальным мобилизационным и интегративным значением в политической жизни он, видимо, никогда не обладал, как не обладает и сейчас.

Зато идея особого пути входит в базовый сюжет национальной словесности и всего русского искусства последних полутора веков. Она предопределяет характеры основных героев и героинь, расстановку фигур спасителей и искусителей, врагов и помощников, развитие и оценку узловых ситуаций, сюжетные ходы и тупики. На отработке этого сюжета формируется отечественная литературная классика („русский роман“, по формулировке Мелькиора де Вогюэ), представления о полумифологической истории русской культуры — её „золотом“ и „серебряном“ веке, основных вехах, иерархии первых и вторых рядов и т. п. А дальше, ретроспективно, уже сама классика и представляющие её избранники от Карамзина и Пушкина до Пастернака и Солженицына включаются в мифологизированный пантеон. Символическое значение Пушкина — сверхавторитетной фигуры родоначальника — в рамках описываемого мифологического комплекса совершенно исключительно.

Отсюда — три основных компонента российской национально-политической мифологии: миф о Западе, миф об угрозе, миф об особом человеке. Пусковой механизм всей этой связки идей и символов — представление о Западе (наш, собственный образ западного мира). Структура основного мифа двоична: внутри него задана особая смысловая граница, отделяющая „нас“ от „них“. Миф содержит значения зависимости и превосходства, ориентирован на догоняние и противостояние. Это даёт возможности двойного прочтения (двойного кода оценки и истолкования тех или иных действующих лиц, событий и т. д.), так что активизироваться может то одна, то другая позиция и соответствующая ей перспектива.

Двойственность в понимании „Запада“ крайне важна, поскольку „русский путь“ в любом случае отсчитывается от этого мифологического начала координат. Воображаемый Запад придаёт смысл заложенному в миф „псевдоразвитию“, как будто указывая направление движения („технологический прогресс“, „цивилизованный быт“, „потребительское благополучие“). Вместе с тем он парализует возможность собственно политического достижения подобных целей. Ведь все перечисленные преимущества европейских обществ воспринимаются как нечто „готовое“. Характерна ходовая в России конца 1980-начала 1990-х годов утопическая формула „нормального общества“, „нормальной экономики“. Определяющие результативность этой экономики базовые системы и институты — демократия, рынок и социально-символический смысл денег, право и суд, культурные и религиозные ценности в их трудной истории — не берутся в расчёт.

Для русского мифа путь, вообще способность меняться, открытое будущее — это, по обиходной формуле, „судьба России“ (в мифологическом комплексе она — как бы сфера чистых потенций), отсюда — вся символика её вечной молодости, нескончаемой дороги, неисчерпаемых ресурсов, будь то природных, будь то людских. Запад же воспринимается как уже реализовавшийся, статичный и в этом смысле относящийся едва ли не к прошлому (он в описываемой мифологии — что-то вроде начала координат). Но поскольку заимствовать западную технологию и благополучие само по себе никак не получается и попросту невозможно, то их, в свою очередь, наделяют негативными значениями соблазна, антинациональных начал, гибельных для „русского духа“, чуждых России. Соответственно, образ Запада приобретает черты демонического соблазнителя, а его представители выступают „агентами“ мирового заговора против России, геноцида русских и т. п. В более мягком варианте — по известной басенной формуле „зелен виноград“ — достижения Запада переоцениваются как несущественные, ненужные и мелкие в сравнении с тем главным и заветным, чем, как подчёркивается, всегда владела Россия („духовность“, „соборность“, „русский характер“). Далее следует очередное „разочарование в Западе“, подростковая обида на него, на его недостаточное внимание, уважение, помощь и т. п. — вся классическая симптоматика эмоциональной зависимости, безуспешного стремления от неё освободиться и неизбежно связанного с этим обстоятельством рессантимента. И вот уже три четверти наших опрошенных, по их заявлениям, не доверяют западным предпринимателям, 60 процентов (среди людей с высшим образованием — 65 процентов) уверены, что Запад, его экономические и финансовые организации хотят не помочь России, а её поработить.

Наконец, именно действия Запада в их мифологическом преломлении оправдывают существование всех политических, военных, идеологических институтов по поддержанию „границ“ российской державы, обеспечению её безопасности. Так, в частности, возникает характерная апелляция к промежуточному положению страны между Западом и Востоком. С одной стороны, Россия — не Запад (поскольку несёт в себе значения Востока), с другой — именно она защитила Европу от татаро-монгольского нашествия. Надо сказать, образ Востока в подобной геополитической мифологии — точно такая же двойственная структура, как Запад: Восток, Азия (прежде всего Китай, в какой-то мере Япония) предстают то враждебными России, поскольку она — часть Европы, „великая страна“, входит в „большую восьмёрку“; то, напротив, выступают воображаемым союзником России в её экономическом, политическом, цивилизационном противостоянии Западу — прежде всего США. В любом случае, отмеченной позицией остаётся именно Запад. Образ Востока вторичен: он — производное от сегодняшних российских оценок Запада.

В этой своей двойственности современный миф (и русский миф, в частности) выступает механизмом консервации культуры и общества. Парные образы себя и „другого“ моделируют простые, замкнуто-иерархические и неравноправные взаимоотношения, характерные для традиционного, статусно-сословного или „закрытого“ общества. А ценностный барьер, делящий мир на „наш“ и „их“, позволяет переключать оценки и смысл действий участников мифологического сюжета по собственному усмотрению, при всех смысловых перипетиях сохраняя доминирующую позицию за собой. „Другой“ здесь — не более чем превращённая фигура собственной несамостоятельности и несостоятельности. Мифологический образ врага, угрозы и т. п. вытесняет, замещает задачи рационального взаимодействия с другими в общем, реальном, немифологизированном времени нынешнего дня, практического действия.

Такая замкнутая парная конструкция — а по подобной модели конструируются взаимоотношения в парах „народ“ и „власть“, „интеллигенция“ и „народ“, „подлинные интеллигенты“ и „образованщина“ — как бы обосновывает сама себя. А потому несёт в себе характеристики предопределённости, неотвратимой собственной „логики“. Она недоступна рационализации, в принципе непроверяема и в этом смысле герметична. В неё можно быть только включённым (и тогда ты будешь причислен, признан, почувствуешь себя „своим“) или не допущенным (и тогда ты — „чужак“). Всегдашняя проверка на „своих/чужих“ — одна из прагматических функций мифа. Так же как „закрытость“ — характерная черта любых мифологических построений. Миф по самой своей функции — отделять чужих и сплачивать своих — как бы обращает и замыкает „внутрь“. Он в принципе не содержит высоко обобщённых, предельно идеализированных символов и значений, ориентирующих на универсальные ценности.

Вся подобная конструкция непроницаемого и самодостаточного целого — это особый механизм организации отечественной культуры, её, так сказать, „понижающий трансформатор“, задача которого — сводить многообразие и выбор к минимуму, устранять даже призрак сложности из любых социальных (экономических, политических) взаимоотношений. Борьба за подобное упрощение — устойчивая традиция образованного сословия в старой и новой России, говорящая о его глубокой фрустрированности, неуверенности в своих силах и своём времени, застарелом комплексе собственной неуместности и неполноценности. Не случайно наиболее популярные характеристики, заложенные в позитивный автостереотип русского (советского) человека, — это, по данным ВЦИОМ, именно „простота“ и „открытость“. В таком виде и сочетании они заданы, конечно, структурой и содержанием базового мифа.

Разумеется, в сколько-нибудь систематическом виде весь этот мифологический комплекс встречается лишь у русских националистических идеологов конца прошлого века — той эпохи, когда в России собственно и завершается оформление национальной идеологии. Мы теперь обнаруживаем в наших опросах лишь те или иные следы, осколки этой мифологии в массовом сознании, в риторике каких-то политических группировок (а они в наших условиях лишь заимствуют и выносят наверх массовые настроения, стереотипы реакций). Она воспроизводится в практике школьного преподавания, прежде всего русской истории и литературы, а также в деятельности средств массовой информации (особенно — наиболее массового канала, телевидения), в идеологических выступлениях ведущих политиков и фигур бюрократии среднего звена (многих губернаторов, например).

Впрочем, в последние годы она всё чаще проникает уже и в труды по этнографии, этнопсихологии, в монографии историков, книги по идеологии русской словесности, по культурологии. Характерно, что те или иные компоненты этого мифологического комплекса использует сегодня как официальная власть, так и её оппоненты от левого центра до коммунистов-анпиловцев и национал-большевиков. При дефиците национальных и других интегративных символов в современном российском обществе данный мифологический набор остаётся доминантным. К его ресурсам обращаются как люди старшего поколения (поскольку они по большей части не знают ничего другого), так и те социальные слои и cтруктуры, которые десятилетиями связывали и сейчас связывают своё существование с сохранением централизованного государства советского типа, кто заинтересован в прежних возможностях влиять на власть. Речь идёт прежде всего об интеллигенции государственного аппарата образования, институтов воспроизводства апробированных образцов культуры по образцу старого минкульта, госкино или госкомиздата, отчасти — уже о новом, полугосударственном, получастном культурном истеблишменте.

Вместе с тем, по данным наших опросов, этот комплекс в 1990-е годы распадается, теряет свою обязательность и нормативную силу. И прежде всего, его действие ослабевает среди более молодых и образованных россиян в крупных городах, в более активных группах, добившихся жизненного успеха, в целом позитивно воспринимающих настоящее и будущее, более позитивно оценивающих и самих себя. Одновременно в этих группах более критично воспринимается стремление России в прошлом силой навязывать другим народам своё представление об истине, со стыдом вспоминается опыт государственного террора и ГУЛАГа. Эта критичность распространяется и на многие черты русского „национального характера“ — привычку к зависимости и работе из-под палки, лень и лукавство, прожектёрство и склонность к пьянству.

При этом в обществе, в различных его группах меняется характер проявлений исходного комплекса: из активной и даже агрессивной формы он переходит в более пассивную. Для большинства речь идёт уже не об экспансии национального целого или единственно верного учения, а лишь о сохранении этого целого, об идеологической самозащите. В конструкции мифа — у разных групп в разной мере — повышается удельный вес именно тех смысловых частей, которые несут значение самоизоляции, молчаливого претерпевания своей судьбы, выживания в экстремальных условиях принудительного существования, страдательной жертвенности.

Однако процесс этой эрозии — не линейный. Номинально-советские, миссионерски-завоевательные, воинственно-идеологические составляющие мифа отчасти теряют силу. В целом в российском обществе слабеет „сознание подопечных“, заставляющее отождествляться с государством и рассчитывать на помощь властей. Напротив, на первый план теперь выдвигаются производные от социалистической идеологии ожидания социальной справедливости и имущественного равенства, начала традиционной коллективной солидарности, общинной нравственности (нерациональность, осуждение стяжательства, соборность, неформальность отношений и оценок). Растёт ностальгия по былому величию Державы, её воинским победам и полувоенному укладу, по сталинской, но особенно — брежневской эпохе, вообще отождествление с прошлым и его символами (великие люди, особенно вожди и полководцы, прежние праздники и обычаи).

Главное, что связывается теперь россиянами с мыслью о русском народе, это именно „наше прошлое, наша история“ (так высказались 48 процентов ответивших в 1999 году, десятилетием раньше эту позицию выбирали 24 процента). Соответственно усиливаются и антизападнические (в частности, антиамериканские) составляющие. В частности, их резкий, массированный выброс спровоцировали и в своём роде легализовали последние события в Югославии.

Неготовность и нежелание абсолютного большинства российского общества вместе со средствами массовой информации разбираться в случившемся (в том числе в исторической ответственности за него СССР и Сталина, всей национальной политики коммунистической власти в послевоенной Югославии и на Балканах), подхлёстнутые глубоким политико-экономическим кризисом в самой России, вылились в несравненно более простую, привычную форму неприязни к тому же „Западу“, узаконили её открытое выражение. Так, по данным на середину апреля, 56 процентов респондентов винят в военном конфликте вокруг Косово именно Соединённые Штаты и НАТО (8 процентов видят причину случившегося в „жестокости югославских властей“, 11 процентов — в „провокациях албанских сепаратистов“). Соответственно, в сумме 53 процента опрошенных относятся сейчас к США, по их заявлениям, „в основном плохо“ и „очень плохо“.

При этом прежние составные части — скажем, элементы социалистической риторики — соединяются с неотрадиционными символами и идеями. Они в советское время были запрещены, вытеснены из сознания, полускрыты и в этом смысле составляют компонент сравнительно новый. Речь, например, о религиозных стереотипах, обрядовом православии, более того — о начатках оккультных и магических практик, которые (не в последнюю очередь, усилиями нынешних масс-медиа, включая рекламу) соединяются во фрустрированном массовом сознании с надёрганными из случайных источников сведениями о новейших техниках самолечения, социальной терапии и т. п. Понятно, что все компоненты претерпевают в этом симбиозе самые неожиданные смысловые трансформации.

Однако совершенно уникальное значение в контексте всех последних лет в рамках русского мифа в целом приобретает, конечно, Отечественная война. Символический смысл перенесённых испытаний, цена завоёванной героизмом и терпением победы — а фактически это единственное позитивное событие всей советской истории — подкрепляют весь распадающийся сегодня базовый мифологический комплекс, соединяют его отдельные, разрозненные элементы — мотивы, героев, связанные с ними чувства, реальные воспоминания, ностальгические „фантомные боли“. На нынешний день символы той войны и победы остаются, видимо, самым весомым, если вообще не последним позитивным доводом в пользу особого русского пути и особых качеств русского человека.

Гудков Л.Д.  Победа в войне: к социологии одного национального символа// Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. — 1997. — #5. — С.12–19.

В основе статьи — материалы анализа и коллективного обсуждения в ходе работы над проектом „Русский миф“ вместе с Ю.А. Левадой, Л.Д. Гудковым и Н.А. Зоркой.

Ссылки по теме:

Знание-сила

Статьи близкой тематики:
«В реальности» и «на самом деле».  Симон Кордонский.
Сексуальная революция? В городе Шадринске её не было.  Ирина Прусс.
Депопуляция.  Альберт Баранов.
Рисковые мужики.  Игорь Яковенко.
ХХ век: мифы освобождения.  
Мифология мифа.  Ольга Балла.
Неуловимая русская мафия.  Леонид Хотин.
Поверья и ритуалы повседневности.  Андрей Мороз, Андрей Трофимов.
От Бога и от беса.  Мария Ахметова.
Средний класс в России или к появлению нового мифа.  Вадим Радаев.
Российский «средний класс» как душевная реальность.  Ольга Маховская.
Вечность мифа об экстрасенсорном восприятии.  В. П. Лебедев.
Утраченные иллюзии.  Борис Дубин.
Почему астрология — лженаука?  Владимир Сурдин.
Диетические сказки.  Борис Жуков.
Миф о трансгенной угрозе.  В. Лебедев.
«Роковые яйца» в широкой продаже.  Кирилл Ефремов, Владимир Сесин.
Натура или нуртура.
Происхождение. Было или не было?  Кирилл Ефремов.

2007 Copyright © AstroSearch.ru Мобильная Версия v.2015 | PeterLife и компания
Интересные научные статьи. Предсказания, магия, эзотерика, астрология, астрономия, приворот, апокалипсис, гадание, значение, хиромантия, сонник, руны, гороскопы.
Пользовательское соглашение использование материалов сайта разрешено с активной ссылкой на сайт. Партнёрская программа.
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования