Ольга Балла
Мифология мифа

Одна из самых характерных черт уходящего столетия — возвращение мифа: того самого отношения к миру, с которым не раз в европейской истории думали покончить навсегда.

Примерно со второй половины прошлого века черты мифического переживания реальности стали вдруг обнаруживаться там, где, после столетий новоевропейского „расколдовывания“ мира, их, казалось бы, вовсе уже не должно было бы остаться: в политике, в искусстве, в повседневном сознании (не исключая и сознание образованных людей!), даже в науке. Само слово стало притягательным, а уж это что-нибудь да значит: стали говорить о мифах национальных и политических, художественных и биографических, мифах о летающих тарелках…

Отношения с мифом принадлежат к числу стержневых проблем европейской истории. Его разрушение не разумелось само собой и было отнюдь не повсеместным. Более того, оно — скорее исключение и произошло в истории единственный раз: в европейской традиции, у истоков которой стояли рационалисты Древней Греции.

Покуда человек живёт в мифе и совпадает с ним, нет речи о его, мифа, понимании, поскольку в нём нет и нужды: человек понимает не миф, а всё — через него. Миф тогда — не видимый предмет, а очки, через которые смотрят. Но, с другой стороны, человек тогда лучше всего и понимает миф, когда в нём живет.

У греков мир из-под мифа стал впервые выбиваться. Это началось как внимательный анализ мифа, классификация, приведение в разумный порядок его форм, а привело в конце концов к тому, что во всех европейских (заметим, именно в европейских!) языках слово „миф“, означавшее вначале самое что ни на есть истинное сказание о сакрально значимых первособытиях, стало синонимом „вымысла“ и „неправды“. То есть значение слова сменилось как раз на противоположное.

А ведь никто не хотел ничего плохого. Первой формой критики греческих богов — ещё почти не критикой, а только её возможностью — стало изображение их у Гомера в „недостойном“, небожественном виде. Другую возможность будущей разрушительной критики создал в своей „Теогонии“ Гесиод — сам по себе не только не разрушитель, но даже напротив: собиратель греческого мифа, систематизатор его. Он первый описал мифические образы по рациональному принципу: дал упорядоченную генеалогию богов. У Гесиода впервые сквозь мифологическое мышление начало пробиваться причинное, и это стало одним из прообразов и источников будущих философских систематизаций.

Лиха беда начало; александрийские риторы породили традицию, пережившую века: критика мифа с позиций „здравого смысла“, который всегда исторически обусловлен и всегда принимается своими носителями за общечеловеческий. Была ещё и другая точка зрения: боги мифа, в сущности, не столько боги, сколько, например, обозначения природных стихий. Или отдельных человеческих способностей. Мысль, что миф может означать „что-то ещё“, с неизбежностью вела к мысли: что угодно, кроме самого себя. Аллегорический метод, в сущности, стал отцом всех прочих методов толкования мифа. С тех пор образованные люди всех европейских эпох перестали понимать миф буквально и стали искать в нём скрытые смыслы и подтексты.

Был и путь спасения классических гомеровских богов, на глазах терявших подлинность и авторитет: объявить богов вполне реальными первыми царями, обожествлёнными впоследствии; а миф — смутное воспоминание об их деяниях.

Критики гомеровских богов исходили из очень возвышенной идеи о боге. Ещё Ксенофан знал о том, что „существует бог, стоящий над всеми богами и людьми; его внешность и способ мышления не имеют ничего общего с внешностью и способом мышления простых смертных“. Но ведь это уже не миф: в мифе всё, даже нечеловеческое, даже противочеловеческое, подобно человеку. Жить с тем, в том, что с ним несоизмеримо, человек — обыденный человек — не может: это требует чрезмерных усилий и неспособно служить домом. А миф — это дом. Миф — это не то, что „понимают“, и не то, во что „верят“: это — то, в чём непосредственно живут, от чего не отделяют себя. Возможность взгляда на гомеровских богов извне стала началом их конца как мифа. И одновременно — долгой, долгой их жизни, но уже в совсем ином качестве.

Христианство думало, что вытеснило миф (приравняв миф к поклонению языческим богам, а этих последних — к бесам). Но не тут-то было: миф вернулся, причём в собственном его, христианства, обличии. Миф всегда возвращается тогда, когда думают, что его больше нет.

Всё средневековье полно мифологическим мышлением и чувствованием. Мифологично рыцарство с его культом Прекрасной Дамы и Любви (который, хотя и использовал элементы христианства, далеко не во всём согласовывался с ним). Совершенно мифологичны по основным темам и движущим настроениям крестовые походы с их стремлением освободить Иерусалим и объединить народы вокруг него как вокруг сакрального центра мира, а особенно крестовые походы детей, которые начались внезапно в 1212 году в Германии и Северной Франции и закончились трагической гибелью большинства юных крестоносцев. Мифологичны массовые и разнообразные ожидания конца света или отношение к монархам, которым вплоть до XVII века приписывались чудодейственные свойства.

Со средневековым мифом о неизбежности для всего мира третьей эпохи истории, эпохи свободы в европейские умы вошёл очень архаичный миф всеобщего возрождения. В эпоху Просвещения он принял вид уверенности в грядущей победе разума и обновлении, в результате этого, истории. В разных вариантах представления, связанные с этим, развивают Лессинг, Конт, Фихте, Шиллинг, Гегель, Маркс.

Мифы средиземноморско-азиатского мира нашли в Марксе одного из своих самых ярких, прямых и законных наследников. В учении Маркса о пролетариате, например, узнаётся архаический миф о справедливом герое-искупителе, который своими усилиями и страданиями в борьбе со Злом радикальным образом улучшает онтологическое состояние мира; а в идее бесклассового общества принимает один из своих бесчисленных обликов древнейшая мифологема золотого века. Своей мифологической подоплёке далеко не в последнюю очередь обязаны Маркс и марксизм их неслыханным по масштабу влиянием в ХХ веке.

Подобные идеи только потому и работают, только потому и сворачивают громадные исторические пласты, только потому и оказываются убедительными прежде всякой логики, что они, по сути дела, никакие не идеи. Это именно мифы — которые не убеждают, а образуют естественную среду человеческого обитания, потому что отвечают очень издревле сложившимся формам восприятия человеком мира. Рациональные, научные построения ничуть им не противоречат, поскольку работают внутри их, на их основе.

Но существенно раньше потрясением для сознания европейцев стало открытие Америки и её народов, которые жили в совершенно иных мифах. Своё, привычное перестало чувствоваться единственно возможным, а значит, безусловным.

Мифологическое сознание возрождает себя на любых материалах. Открытие Америки, ставшее одновременно открытием самой возможности существования иных культур, тут же породило новые мифы: о добродетельных дикарях, которых не коснулась европейская испорченность. Отсюда стала расти очень влиятельная впоследствии мифологема „естественного“ — которое приравнивалось к „простому“, „непосредственному“, „подлинному“ и противопоставлялось „искусственному“ как „ложному“, „произвольному“, „испорченному“. Она впоследствии приживалась в достаточно разных по устройству и происхождению системах взглядов.

Мифологема „естественного“ породила, в числе прочего, совершенно уже исследовательский, научный и философский — то есть вполне рациональный — интерес ко всему „естественному“: естественная религия, естественное право — характерные объекты внимания мыслителей XVII века. Поскольку же статус „естества“ был высок, миф — известный более под именем „предрассудков“ — естественным быть просто не мог. Он объявлялся порождением искажающей, искусственной культуры, заблуждением испорченного грехопадением человека. Разум, наоборот, оказывался практически синонимом вложенного Богом „естества“: „естественная религия“ была одновременно и „религией разума“.

Новая эпоха началась под знаком борьбы с „суевериями“. Распространялись и укоренялись ценности, связанные с научным отношением к миру: высокий статус наблюдения, опыта, принципа сомнения в исследовании, независимости суждения.

Казалось бы, конец мифу! Тем более что к язычеству (с которым миф в сознании тогдашних европейцев обыкновенно и связывался) Реформация — в отличие от возрожденческого гуманизма — была крайне немилосердна. Но именно эти благочестивые усердия совпали с чудовищным всплеском мифологического мышления и чувствования; процессы над ведьмами длились, между прочим, аж до второй половины XVIII века! Пик этого пришёлся на XV столетие. По всей Европе — двигавшейся в своём развитии, казалось бы, к рационалистическому Новому времени — пылали костры. В существовании и вредоносности ведьм не сомневались ни католики, ни протестанты.

Сам Френсис Бэкон — уж на что здравомыслящий человек и противник суеверий — не сомневался ни в существовании ведьм, ни в том, что с ними надо бороться. С другой стороны, гуманисты Возрождения считали и возможным, и нужным возвести в ранг науки магию, которая позже, несомненно, зачислялась по ведомству мифологии и суеверий. Миф, как мы видим, не только совместим и со „здравым смыслом“, и с наукой, и с высокой религиозностью — он залегает в их глубине, образует самую их основу.

Возвращение мифа в нашем столетии — прямое следствие проекта Просвещения, хотя на первый, невнимательный взгляд может показаться крахом этого проекта. Объявив рационально постигаемые истины единственно достойными звания истин, Просвещение фактически бросило вызов всему сложившемуся до него, намного его превосходящему миру. Жестокий, требовательный рационализм просветителей вызвал к активной, осознанной жизни в недрах европейской культуры всё то, что не вписывалось в рамки „разума“. На вызов Просвещения последовал ответ, и он прозвучал в полной мере именно тогда, когда Просвещение, казалось бы, могло уже торжествовать полную победу — в ХХ веке.

Наружу вырвались хтонические силы мифологических масштабов. Идеологии, подчинявшие себе целые народы, неслыханные по разрушительности войны и иные массовые истребления людьми друг друга сильно подорвали представление о человеке как о существе рациональном. Миф снова стал реальностью, причём настолько убедительной, что не считаться с ней оказалось уже невозможным. Конечно, у этого были и интеллектуальные последствия.

К мифологическим и мифоподобным сюжетам вернулась литература: Джойс, Кафка, Йетс, Элиот, О'Нил, Т. Манн, Маркес… Более того, миф стал стремительно превращаться в характерный образ непрофессионального, общекультурного, массового восприятия мира. Он сделался излюбленным термином, а тем самым и штампом публицистики, политической риторики, литературной и художественной критики… Понятие мифа расширилось ещё более прежнего.

В науке же ХХ века сложилось множество направлений исследования мифа, среди которых можно выделить несколько основных. Прежде всего, это так называемый ритуализм, позиции которого в научной мысли были особенно сильны в тридцатых — сороковых годах; виднейшим представителем его был Дж. Фрезер. Это течение усматривало важнейший источник развития мифов в ритуалах, а наиболее радикальные представители его вообще склонны были считать, что мифы — это, по существу, ритуальные тексты. Далее, несомненно, следует назвать функционализм, полагавший, что миф в архаических обществах предназначен поддерживать социальный (а в глазах самих членов общества — и космический) порядок. Апеллируя к сакрально значимым доисторическим событиям, миф (неотделимый от обряда!) объясняет и оправдывает обычаи, предписывает модели поведения — и тем самым консолидирует племя и обеспечивает непрерывность его культуры.

Центр внимания исследователей постепенно смещался к особенностям мифологического мышления; и тут исключительно важная роль принадлежит французской социологической школе. Л. Леви-Брюль в тридцатые годы впервые заговорил о том, что первобытное — „дологическое“ — мышление обладает собственной логикой, которая хотя и несводима к новоевропейской, но вполне может быть выявлена и описана с помощью её средств. В качестве этих особенностей он называл, в частности, закон партиципации (мистической сопричастности, согласно которому племя и каждый его член, например, может отождествляться с тотемическим животным), несоблюдение закона исключённого третьего, неоднородность пространства и времени, неотделимость от эмоциональных импульсов…

Фрейд видел в мифах, разумеется, результат вытеснения в подсознание сексуальных влечений и проблем, среди которых центральное отводил Эдипову комплексу. Последователь его, создатель аналитической психологии К.Г. Юнг подошёл к предмету более тонко, учитывая опыт символической интерпретации мифа. Он усмотрел в мифологии продукт коллективного бессознательного, подобный прочим видам фантазирования: поэзии, сновидениям, бреду душевнобольных… — и считал, что в общей основе всего этого лежит устойчивая система образов-архетипов, организующих всякий опыт. Родственны психоанализу и представления Дж. Кэмпбелла, согласно которым мифология есть функция человеческой нервной системы, и мысль М. Элиаде о том, что стимул мифотворчества — стремление спастись от „страха перед историей“.

Основатель структурной антропологии К. Леви-Строс увидел миф как сложноорганизованную знаковую систему, своего рода язык, который надстраивается над естественным языком и обнаруживает с ним структурные аналогии. Ролан Барт, тоже причислявший себя к структуралистам, описал как своего рода „мифологии“ распространённые представления современного ему буржуазного общества — и тем самым создал у слова „миф“ новый слой значений.

В советской науке, которая, как известно, по ряду причин в течение десятилетий вела исследовательскую жизнь, достаточно обособленную от западной, можно выделить два основных направления исследования мифа: этнографическое (представители которого, достаточно жёстко связывая религию и мифологию, выявляли в них отражение социальной организации и производственных практик) и филологическое. В двадцатых — тридцатых годах ряд очень сильных исследователей (О.М. Фрейденберг, И.Г. Франк-Каменецкий, И.И. Толстой, И.М. Тронский) связали исследование античного мифа с изучением, во-первых, фольклора, используя его для реконструкции мифов, во-вторых, с вопросами семантики и поэтики. Во многом они предвосхитили структурализм, как, впрочем, и В.Я. Пропп, который в своей „Мифологии сказки“ (1928) заложил основы структурной фольклористики. Одному из самых авторитетных отечественных исследователей мифа А.Ф. Лосеву принадлежит формулировка очень характерного для ХХ века представления о мифе, согласно которому он вовсе не имеет познавательной цели — как и никакой „цели“ вообще, — а представляет собой „непосредственное вещественное совпадение общей идеи и самого обыкновенного чувствительного образа“. М.М. Бахтин в своей книге о Рабле показал, как миф и ритуал — через народную, „карнавальную“ культуру — связаны с художественной литературой.

И как же всё-таки сейчас видит миф в целом наш современник-европеец? Самое общее и основное представление, выработанное ХХ веком, пожалуй, будет вот какое. Миф — это самая ранняя форма переживания, восприятия, толкования мира, свойственная первобытным и древним обществам, из которой впоследствии, в процессе развития, выходят, обособляясь, все остальные. Мифическое мышление своеобразно как в своей логике, так и в своей психологии. Основные особенности его — чувственная образность, конкретность, эмоциональная окрашенность всех представлений, одушевление и очеловечивание всего в мире, неразличение вещи и её свойств, слова и события, имени и сущности, субъекта и объекта, внешнего и внутреннего.

Исходя из всего этого, можно принять тезис, что миф целиком преодолевается по мере выхода общества из первобытного состояния и, если сохраняется, то лишь рудиментарно, в тех областях культуры и жизни, которые ещё недостаточно рационализированы.

Но можно принять и антитезис: миф никуда не уходит, все последующие формы мировосприятия только надстраиваются над ним, а он всех их держит на себе, объединяет, питает жизнью — и порождает новые.

В последние два века у слова „миф“ сложилась ещё одна, вполне самостоятельная и устойчивая группа значений. Так стали называть иллюзорные представления, которые, в частности, умышленно используются силами, господствующими в данном обществе, чтобы манипулировать массами. Фактически речь идёт об идеологии в её массово принятом, неотрефлектированном виде. Совокупность „предрассудков“, диктуемых не столько разумом, сколько эмоциями, привычками, тайными желаниями, которые разум порой „превращает“ самым удивительным образом, но отказаться от которых он не может. Таким образом, появилась целая область исследований, известная под названием социальной или политической мифологии.

Легко заметить, что у всех современных образов мифа есть в конечном счёте нечто общее. В каждом из них миф предстает как, во-первых, целостное, во-вторых, массовое — общее для всех или для многих членов данного общества — переживание реальности, скорее в образах, чем в понятиях, которое предшествует любому теоретизированию и анализу.

Вот в чём существенное отличие выработанного в ХХ веке восприятия мифа от всех остальных: только он увидел, что миф неустраним вообще, независимо от усилий по его созданию, возрождению или изгнанию. Он открыл историю как, по существу, мифологический процесс, а человека — как существо по природе мифопорождающее. Можно сказать, что в этом веке родился очень влиятельный миф о мифе.

Между мифом и человеком обычно стоит защитный фильтр культуры — осознанных корректирующих норм и традиций. На разломах истории они не раз оказывались сокрушёнными, и европейскому человеку открылось то, на чём они все держатся. Этот пласт мировосприятия, предшествующий традициям, и можно назвать мифом. То, что он унаследовал своё имя от мифологии первобытной и древней, в своём роде историческая случайность, но не только. Архаические мифы — исторически первый и всеобъемлющий опыт „мифической“ цельности, безусловности, черты которой неизбежно будут наследоваться всеми последующими.

На развалинах традиций человек оказался почти наедине со стихийной силой мифа, справляться с которой он за века „демифологизации“ разучился. Действие мифов способно, однако, быть, по крайней мере, столь же спасительным, сколь и разрушительным. Они ведь и сплачивают, дают силы выжить в испытаниях, надежду на достижение целей, исполнение желаний…

Конечно: не стоит смешивать с мифом все путанные представления, домыслы, иллюзии, которыми живёт массовое сознание во все времена (здесь и сейчас это, например, популярная эзотерика, гороскопы, жизнь эстрадных и прочих „звёзд“ как объект внимания, сюжеты сериалов, с героями которых отождествляют себя зрители, содержание телепрограмм как предмет повседневного переживания и обсуждения, политические события в их массово-непрофессиональном толковании… — но формы могут быть самые разнообразные). Однако во всём этом нельзя не увидеть далёкие отростки и отголоски мифа — изначального опыта человека в мире.

Они только потому и возможны, что некогда в истории было целостное переживание мира, которое не разделяло восприятие на веру и критическое суждение, на рациональное и эмоциональное. Оно настолько было, что кроме него вначале ничего не было. Его и назвали впоследствии мифом, много раз принимая за него отдельные, частные его формы. Именно поэтому каждый раз, когда „разоблачалась“ или исчерпывала себя очередная такая форма, думали: всё, мифу конец. Но миф тем сильнее торжествовал, чем более уверены были в том, что его власть закончилась.

Опыт давней, забытой цельности передаётся из поколения в поколение незаметно, с касанием рук, как неизбежная подкладка ко всякому остальному, более осознанному опыту. Благодаря ему человек и сегодня может чувствовать далёкое — близким, чужое — своим, невозможное — возможным, часть — образом целого. Миф — самая первая возможность человека в мире, благодаря которой уже могут существовать все позднейшие его возможности и проекты, даже если они далеко, далеко отходят от этого первоначала.

Миф можно узнать и в литературе, политике, религии, философии, науке, технике, но там его не только продолжают, но и активно, сознательно, направленно преодолевают. В массовом же сознании вообще много автоматического, неконтролируемого, поэтому миф может беспрепятственно там оставаться. Это — резервуары мифа. Он там честнее. И, когда оказывается нужным, он узнаётся снова.

Многообразные утопии, идеологии, эрзац-религии, которыми так богат ХХ век, — неспроста получили распространение именно в Новое Время с характерным для него пафосом сознательного и активного освобождения от всего мифологического. Это — результаты взаимодействия неустранимого мифа с разумом, претендующим на роль ведущего начала в устройстве культуры и жизни. Это „псевдоморфозы“ мифа, миф, мимикрирующий под характерные — и тем самым приемлемые — для разума формы.

Миф и разум — два партнёра по историческому диалогу. Может быть, равноправных, а может быть, и нет — в разные эпохи решалось по-разному. Но миф не просто присутствовал при рождении своего исторического собеседника: он был средой, из которой тот родился. И сейчас разум вынужден узнавать в себе родовые черты, от которых долгое время отказывался.

Миф — это не обязательно и не всегда чувство единства с миром. Это вообще — цельность восприятия и переживания; она предшествует всему, идёт впереди фактов и определяет, какими они для человека будут. Миф возникает из (неизбежной!) недостижимости реальности как целого и из потребности в этом целом, в котором всё частное находило бы свою опору и оправдание.

Но верно и то, что вся культура — по крайней мере европейская — может быть понята как преодоление мифа. Преодоление ради того, чтобы миф стал осознанной ценностью, средством создания нового человека, нового искусства, новой жизни, которых во времена стихийного, изначального мифа быть никак не могло.

Многовековая, упорная борьба Разума с мифом оказалась не напрасной. Европейский разум окреп и вырос в этой борьбе, без неё он не был бы самим собой.

Впрочем, само стремление преодолеть миф — это тоже миф.

Знание-сила

Статьи близкой тематики:
ХХ век: мифы освобождения.  
Зеркало и рамка.  Борис Дубин.
Неуловимая русская мафия.  Леонид Хотин.
Поверья и ритуалы повседневности.  Андрей Мороз, Андрей Трофимов.
От Бога и от беса.  Мария Ахметова.
Средний класс в России или к появлению нового мифа.  Вадим Радаев.
Российский «средний класс» как душевная реальность.  Ольга Маховская.
Вечность мифа об экстрасенсорном восприятии.  В. П. Лебедев.
Утраченные иллюзии.  Борис Дубин.
Почему астрология — лженаука?  Владимир Сурдин.
Диетические сказки.  Борис Жуков.
«В реальности» и «на самом деле».  Симон Кордонский.
Сексуальная революция? В городе Шадринске её не было.  Ирина Прусс.
Депопуляция.  Альберт Баранов.
Миф о трансгенной угрозе.  В. Лебедев.
«Роковые яйца» в широкой продаже.  Кирилл Ефремов, Владимир Сесин.
Натура или нуртура.
Происхождение. Было или не было?  Кирилл Ефремов.



2007 Copyright © AstroSearch.ru Мобильная Версия v.2015 | PeterLife и компания
Пользовательское соглашение использование материалов сайта разрешено с активной ссылкой на сайт
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования