Борис Дубин
Утраченные иллюзии
Записала И. Прусс

Наше время — время молодых; такое утверждение стало банальностью. Так думают старшие, так считает сама молодёжь. И всё-таки это не более чем миф.

Страхи и надежды

В закрытом обществе, понемногу теряющем некоторые черты закрытости, на молодёжь обычно смотрят с подозрением, предубеждением, страхом и враждебностью. Вспомните советские времена и бесконечное брюзжание старших: молодёжь нынче не та, что в наше время, у неё нет идеалов, она корыстная, вся нацелена на карьеру, старших не уважает — ну, и так далее, сами можете продолжить.

Конечно, молодёжь ругали во все новые времена. У нас мифы об особой агрессивности молодёжи порождались самим устройством советского общества с очень жёсткой и обеднённой структурой занятости. Каждый держится за место потому, что другое найти очень непросто. Возраст, как в любом традиционном обществе, приравнивается к выслуге лет и предполагает соответствующий карьерный рост, рост зарплаты и так далее; Джульетту, как тогда шутили, можно сыграть только перед выходом на пенсию. А тут являются молодые и с их энергичностью, их амбициями сразу воспринимаются как угроза: их энергия — как агрессия, их стремление подняться, пробиться, реализоваться — как покушение на твоё место и даже на всю структуру мест, как карьеризм, неуважение к старшим, заслуженным. Социальные позиции дефицитны, а сама идея смены, конкуренции способностей отвергается.

Это не значит, что действительно не было агрессии и карьеризма — они были и есть; но мифы не резюмируют некоторый опыт, а предвосхищают его и формируют установки. Молодёжь, видя отношение к себе, вполне может отвечать на это агрессией и тем самым, увы, невольно подкреплять те жёсткие установки, которые уже сформировались.

Ощущение взаимной враждебности, взаимоотталкивания породило бесконечные разговоры о проблеме „отцов и детей“. Эта проблема обострилась, очевидно, в конце шестидесятых — в семидесятые, когда началось стремительное замедление всех общественных процессов, что происходили в 60-е годы. Быстро угасало чувство хотя бы относительного освобождения, робкого западничества, хоть какой-то относительной демократизации. Всего этого уже не было при зрелом брежневизме, после задавленной Чехословакии, после того как очень круто принялись за диссидентов. Резко ощущалось замедление темпов не только общественной жизни, но вообще хоть какого-нибудь развития. Закупорились все каналы продвижения.

Оборотной стороной страха перед молодыми стал сугубо интеллигентский миф о молодёжи как главной и потаённой надежде общества на спасение (то ли скрытый ресурс, то ли тайное оружие). Общий тупик заставил перенести на молодёжь все нереализованные ожидания старших. Они свободны от наших стереотипов, от нашей задавленности, от наших компромиссов, от груза прожитых лет, от того, что мы сами себя свернули, сломили и заставили покоряться — они сумеют реализоваться, они дадут новую культуру, новое общество и так далее. Угроза для носителей этого мифа шла не от молодёжи, а от того, что она будет потеряна в принципе. Мы её совершенно не знаем, не умеем с ней разговаривать, неправильно ведём себя с ней, и кончится дело тем, что она действительно от нас уйдёт. Такими были ожидания и опасения части самой молодёжи и старших групп, особенно образованных и развитых — назовём их по тогдашним критериям читателями „Литературки“. И сама молодёжь считала, что именно они — острие перемен, их время только-только подходит, они ещё реализуются, и это как раз и будет победой нового.

Это ваши дела, это ваши долги

С тем мы и вошли в перестройку. Помните: „Покаяние“, „Легко ли быть молодым“ — всё это о страхе потерять молодёжь и о надеждах, связанных с нею. Это звучало даже в риторике официальной власти, тех её слоёв, которые были заинтересованы в переменах: теряем молодёжь, она уходит. Характерно, что тогда перестроечное было окрашено исключительно в молодёжные тона.

Между тем на площадях среди митингующих уже тогда было не слишком много молодёжи. В основном там были шестидесятники, средняя и старше-средняя генерация. Некоторые — самые продвинутые, самые интеллектуальные — приводили с собой детей. Вообще-то настоящие связи между поколениями были именно в развитых и продвинутых семьях. Чем утончённее, рафинированнее родители, тем больше они стремились найти общий язык с детьми.

А основная часть молодёжи — 18-25-летних — не воспринимала происходящее на площадях, на официальных и неофициальных собраниях как нечто, относящееся лично к ним. Преимущества: свободу и впервые открывшиеся возможности как-то себя проявить, чего-то достичь в любой сфере — она принимала как нечто естественное, а напряжения и конфликты — как исключительно папины: папина литература, папино кино, их пропаганда. Стремление заинтересовать их этими конфликтами и проблемами вызывало лишь раздражение: это ваши дела, ваши долги, это вы хотите реализовать упущенное или смягчить что-то в своей биографии.

Что было дальше?

С одной стороны, у молодёжи, особенно более образованной и более активной, в крупных городах действительно открылись некоторые возможности. Прежде всего, в двух сферах. Собственно предпринимательство, включая фирмы, банки — настоящие новые институты, как бы уже почти западное общество. А с другой стороны — свободные и независимые тогда, чаще всего негосударственные масс-медиа, где тоже возникла возможность — и потребность — в новых людях, свободных от советской риторики, советских привычек, с новыми лицами. Это были молодые ребята… Ну, на самом деле, вовсе не такие уж молодые, взглядовцам было за 30, а самыми популярными тогда передачами, журналами, газетами: „Московские новости“, „Огонёк“ — и вовсе руководили шестидесятники. Но всё-таки корреспонденты, самые „засвеченные“ имена воспринимались как молодые. При том что, наверное, им было от тридцати до сорока.

Победители

Тут включился ещё один механизм, которого не было у старших: поколенческая солидарность. Устроившись сами, многие из этих относительно молодых (и действительно молодых) людей принялись устраивать тех, с кем вместе учились, бегали во дворе, — стал образовываться свой круг. У старших, за исключением городской интеллигенции, в принципе этого не было. Классическое советское было максимально построено на том, чтобы атомизировать людей. Преследовалась даже невинная, вполне традиционная солидарность родственников: с „семейственностью“ постоянно воевали. А другой солидарности не было; лишь интеллигенция пыталась поднять культ дружбы и выстроить круг „своих“ независимо от родственных отношений. Иначе говоря, только в интеллигенции рождалась культура более обобщённых отношений и ценностей, чем семейно-родовые.

В круг „молодых победителей“ в основном вошли или бывшие „хиппи“, в своё время яростно отстаивавшие независимость от старших, право на собственную идеологию и собственный образ жизни, или бывшие комсомольские работники и активисты, настроенные примерно так же, но решившие делать карьеру в тех условиях, в каких жили. И в том, и в другом случае это были молодые люди из интеллигентных семей, с действительно хорошим образованием.

Они оказались востребованными, потому что востребованы стали умения, которыми обладали совсем не многие. Качество советского образования, профессионального и общего, было, вопреки распространённому мифу, ласкающему советскую гордыню, достаточно плохим. И только очень специальные школы, очень закрытые, очень элитные вузы давали приличное образование, которое можно было теперь, в новых условиях, конвертировать в социальную позицию, в профессиональные умения финансиста, журналиста и так далее.

Это была — и такой осталась по сей день — даже не группа, а как бы прожилка, фракция — молодых людей, которые, во-первых, вышли из семей с хотя бы относительными социальными ресурсами, с каким-то социальным положением, с высшим образованием во втором, а то и в третьем поколении; в доме была своя приличная библиотека. Молодёжь, выросшая в этой среде, отличается не только более высокими запросами и сознанием, что у неё есть ресурсы, этим запросам соответствующие. Она всегда ставит на повышение — своего образования, количества своих ресурсов и их качества, статуса, ставит на достижение. Им не просто диплом нужен, а хорошее, качественное образование, хорошие университеты, им нужно после университета получить второе образование, или поступить в аспирантуру, или уехать стажироваться за рубеж. Но самое интересное — они социально оказываются более адаптированными. У них реже бывают конфликты в школе с одноклассниками и учителями, у них реже конфликты в семье между поколениями, то есть социально-культурные ресурсы включают в себя и умение вступать в коммуникацию, выстраивать отношения с другими людьми. Они готовы воспринимать другого не как врага, не как человека, тебя обошедшего. Они доброжелательны, ориентированы на партнёрство, на не агрессивное, доброжелательное взаимодействие, пусть соревновательное, но не агрессивное.

Они как раз тянулись к старшему поколению: дайте нам свой опыт, нам он интересен. Какая-то мудрость есть в этом. А старшие за пределами семьи чаще всего встречали их с настороженностью и с опаской, — и это вызывало недоумение.

Это малая часть молодёжи, 4–6 процентов. Но у них есть опыт пусть относительной реализованности и успеха — не опыт поражений и отказа от своих претензий, а уверенность: „мы что-то сумели; и наши родители что-то сумели, а мы хотим и сумеем ещё больше“.

Надежды общества на более или менее цивилизованное будущее связаны, конечно, в основном с этой малой группой.

Конец мифа

У этой малой группы были, повторим, сильные ресурсы: образовательные, культурные, социальное положение семьи, собственные связи со сверстниками. Ну и, кроме того, молодость.

У остальных, собственно, кроме молодости, ресурсов почти не было. А сама по себе молодость, как быстро начало выясняться, ресурс очень слабый.

Чем дальше общество уходило в девяностые годы, тем становилось виднее, как оно делится на тех, кто ставит на гарантии, которых уже нет, и на возможности, пусть даже не всегда есть силы их реализовать. Если очень грубо, по полюсам, то с одной стороны старшие, которые требуют: верни нам гарантии, а с другой молодёжь: что нам ваши гарантии, ваши 105 рублей, нам нужны возможности. А уж с помощью каких ресурсов мы будем их реализовывать, это наше дело.

Именно потому, что известные возможности для молодёжи открылись, она — как и всё общество в целом — начала расслаиваться. Резко стали расходиться молодёжь центра, где возможности богаче, и молодёжь периферии. Но и в центре: молодёжь, которая сумела быстро воспользоваться этими возможностями, и молодёжь, не сумевшая это сделать, поскольку ресурсов не хватило: энергии, связей, образования, знания языков (или хотя бы хорошего знания родного языка). Немного и нужно-то было. Общество было настолько бедное, настолько не привыкло к продвижению, помимо партийной карьеры, что даже относительно небольшие ресурсы у молодых давали возможность довольно быстро выдвинуться.

Разрывы возникали по множеству линий: центр и периферия; те, кто успел в первую очередь, и те, кто не успел даже в третью; люди коренной национальности и „инородцы“; люди коренной национальности, здесь родившиеся и выросшие, и люди этой же национальности, приехавшие из бывших республик СССР, теперь почти иностранцы. Пошло расслоение и крошение общества. Молодёжь как таковая вообще перестала осознаваться как целостная категория.

Итак, очень небольшая фракция городской молодёжи, сумевшей продвинуться, закрепиться, образовать собственный довольно замкнутый круг, — и одна большая-большая авоська, в которой много разных обломков разочарованной молодёжи: одни не успели выбраться с периферии, другие сумели переехать в город, но сорвались здесь или продвинулись на одну ступеньку, а хотели на три — ну, и так далее. И совершенно ясно для всех, что цемент уже застывает, раствор схватился, и сегодня продвинуться так, как пять — семь лет назад, никакой возможности нет, найти новые места в системе масс-медиа, найти новые места в банках — голову и ноги себе сломаешь… Это воспринимается всеми, кто „не успел“, как поражение, как крах, некоторая социальная дисквалификация. И она отчасти происходит. Потому растут и среди молодёжи в целом, особенно среди менее образованных, менее продвинутых её групп те же настроения, что и во всём большом обществе: до 1985 года было лучше, пусть всё возвращается государству и пусть оно всё регулирует…

Единственное, чего они не хотели бы отдать, — свободу выезда за рубеж. И не потому, что они так уж разъезжают по миру, — видимо, это последняя полумифологизированная надежда на свой шанс: поехать туда учиться, работать или просто отдохнуть, посмотреть, как люди живут, или детей туда выпихнуть. Если и эта возможность закроется, если мы опять окажемся за железным занавесом, а здесь уже всё схвачено — тогда полное поражение, конец, ничего нет и не будет.

Данные последних опросов: 60 процентов молодых людей до 35 лет говорят: и правильно, что государство стремится вернуть себе контроль над экономикой и над средствами массовой информации; больше надо. Надо их приструнить. Антиамериканские настроения среди молодёжи нисколько не меньшие, чем во всём обществе. Иначе говоря, миф о том, что есть особая порода людей, которая называется „молодёжь“, и что они, с одной стороны, наша надежда, а с другой — область страха и опасений, — этот миф уходит.

В бедном и неразвитом обществе молодость предстаёт областью мифологизации — всё равно, отрицательной или положительной. Сама по себе она, конечно, ресурс очень небольшой. Только в соединении с социальными механизмами, с символическими капиталами, с культурным ресурсом, с умением общаться, ладить, добиваться своей цели, не подавляя других, она „срабатывает“.

Поколение без лица

Можно ли ту небольшую группу молодёжи, которая выдвинулась вперёд и заняла наиболее выигрышные социальные позиции, считать лицом поколения?

Поколение либо понятие чисто демографическое, просто родившиеся в определённые годы, в определённые годы пошедшие в школу, на работу и т. д. — тогда это интересно для сравнения на больших хронологических дистанциях; либо это понятие идеологическое, и его называют по малой продвинутой группе, которая как бы даёт лицо целому поколению. К примеру, шестидесятников, давших имя целому поколению, было так немного, что их можно было бы собрать в одном месте, и хватило бы трёх гранат, чтобы поколения больше не было.

Но их было не просто мало — это была компактная группа, в которой все всех знали, которые думали, двигались вместе.

Такой группы современные молодые, самые успешные среди них не образовали. Они не сплочены, это не реальная группа. Это рассеянный, дисперсный элемент общества. Именно поэтому пока молодые не могут навязать свою волю не то что большому обществу, но даже ближайшим к ним группам, в принципе как будто бы готовым на них ориентироваться.

У них нет ни особых идей, ни каналов, по которым они могли бы такие идеи распространять в обществе. Всё в большей степени они лишаются влияния на телевидении, радио, в печати, а в системе образования у них никогда не было определяющих позиций.

Тем, с чьими именами ассоциируется самый свободный, идеологически раскованный период перестройки и постсоветской истории, не удалось соединиться со значимыми, авторитетными группами общества. Не оказалось социальных и культурных механизмов, чтобы процесс превращения общества в демократическое, цивилизованное стал непрерывным. Их опыт не стал общезначимым, авторитетным для других. Так и не была запущена машина самоорганизации и самоподъёма общества, чтобы оно поднималось не потому, что его правительство за уши тянет, и не потому, что оно завидует соседу…

Мы со Львом Гудковым преподаём социологию культуры в РГГУ. И говорим студентам: представьте нас в американском университете. Мы начали читать этот курс, вы на него записались. Через лекцию-другую вы не удовлетворены и уходите. Всё, мы лишаемся возможности читать этот курс. Нас не дисквалифицируют, на следующий год мы будем подавать свои CV в другие университеты, но чтобы остаться на этом месте, мы вынуждены, хотим мы того или нет, преподавать лучше.

Вы, в свою очередь, чтобы получить у нас надлежащие оценки, перейти на другой год, окончить этот престижный вуз, вынуждены, хотите вы или нет, учиться. Конечно, вы можете уехать в другой университет, там легче, там есть родные — зачем вам именно РГГУ?! Но ваш диплом будет стоить меньше, вы сможете претендовать на меньшее.

И то что мы, независимо от наших личных желаний, вынуждены становиться в профессиональном отношении лучше и лучше, — это и есть механизм самозавода, самоподъёма общества. Не потому, что начальник приказал, мама носом ткнула, а потому, что так устроено наше взаимодействие. Это вот и значит: институциональные гарантии развития. У нас сейчас нет институциональных гарантий развития. У нас даже нет институциональных гарантий необратимости того, что произошло.

Потому что сейчас всё в большой степени вернулось на государственные рельсы. 70 процентов электронных медиа и 80 процентов региональной печати принадлежат государству и им контролируются. Только в центральных газетах и журналах, которые огосударствлены на 20–30 процентов, есть какие-то возможности — но их аудитория за это время уменьшилась в 20–25 раз. То есть в 20–25 раз сократился слой, внутри которого возможна коммуникация по поводу опыта реальных достижений, обсуждение новых ориентиров. Представьте, что в миллионном городе остались 40 тысяч жителей.

Не реализовалось то, чего хотели, и прежде всего если говорить об институтах, организации, структуре.

Многие ли из тех, кто когда-то всё начинал, остались? Я думаю, 1 из 10. Стали подходить и включаться ребята из третьего, четвёртого эшелона, которые согласны сдавать позиции и делают это задешево. Это значит, оказался востребованным совсем другой человеческий материал, люди достаточно ловкие, чтобы адаптироваться в любых условиях. С достаточно средними запросами.

Отжатые от школ, вузов, СМИ, лучшие представители этого поколения лишены возможности свой опыт транслировать каким-нибудь группам. Поэтому процесс перемен, если вообще будет идти, пойдёт крайне медленно. Их умения, привычки, стандарты будут медленно рассасываться по телу общества, уничтожаясь, но и воздействуя. Но даже то, что попало тебе в кровь, в трёх шагах уже не будет осознаваться как от них идущее. Как протечка — тремя этажами ниже: никто не знает, откуда она. Как запах — в трёх шагах не поймёшь, где его источник.

Так что надежда первой половины девяностых на лидерские группы, которые выделятся и в соединении со СМИ, с системой образования зададут новые образцы для следующих поколений, не реализовалась.

Но нельзя сказать, что ситуация просто вернулась в позднебрежневские времена, хотя некоторые политические конструкции и поддерживающие их массовые настроения довольно похожи.

Новые мифоманы

Очень важно, что восстановились — собственно, они никуда и не уходили, просто оставались в тумане, а теперь выдвигаются на первый план — механизмы двоемыслия, двойного определения себя, двух и более разных кодов поведения.

В области экономической, деловой: успех, доход, рационально выстроенное поведение. Можно добиться цели, и это исчисляемо в доходах, в цене машины, квартиры. Здесь можно говорить на языке современного достижительского общества, на котором человек — это то, что он сам сделал, насколько он сам себя ценит, насколько способен занять в структуре общества место, которое его устраивает и которое вызывает одобрение, поддержку окружающих. И молодые действительно гораздо чаще высказываются за рынок, за то, чтобы Россия вписалась в мировую экономическую систему, за минимальное вмешательство государства в экономику.

Когда же речь заходит об историческом прошлом, о стране как национальном целом — здесь никакого отличия молодых от старших нет. Единый круг представлений о великой державе, которую возглавляют цари, полководцы, Пушкин как имперский поэт, Менделеев как великий учёный, который есть у нас и который открыл Периодическую систему. А впереди, конечно, Петр I, Сталин, Гагарин, маршал Жуков — они и возглавляют картину.

Никаких других представлений о нашей истории молодым предложено не было. Другие картинки прошлого оказалось невозможно вместить в сознание. Ну, скажем, хотя бы Лобачевского или Вернадского, коли уж так сосредоточиваться на отечественной науке. Или доктора Гааза. Или Сергия Радонежского (ведь свыше 60% населения, включая молодёжь, уверяют, будто они православные). А переоценка ХХ века, сталинизма, революции? Она так и не произошла, новое прочтение истории ХVIII — ХIХ века как попыток государственной модернизации, которые срываются на каждом этапе, не получилось.

До сих пор мы имеем победную историю России как мировой державы, причём она в этом мире — исключение. Именно поэтому она живёт исключительно в состоянии исключительности. Великие войны, великие лишения, великая мобилизация, когда все как один, — вся эта картинка по-прежнему единственная, ей нет альтернатив.

У людей в стране нет представлений о других движущих силах истории, о других способах жить вместе, кроме как они жили и живут, объединяясь лишь в мифе о великой державе и каждый день копошась, выживая каждый как сумеет, опираясь только на самые ближайшие связи и больше ни на что.

Идеализируя брежневскую эпоху — а её идеализируют все, и старые, и молодые, — молодые не задаются вопросом, чего всё это стоило и где мы сегодня находимся именно из-за того, что у нас был этот „рай“ 70-х, и не имеем реальных возможностей вписаться в мировую политику, в мировое разделение труда.

Путин тоже миф, сотканный из того, что хочется стабильности, ничего другого нет, надежды по-прежнему на государство и его системы, а он из тех частей системы, про которую в массах принято думать, будто бы она наименее коррумпирована, наиболее сплочена, всё-таки способна как-то эффективно действовать, имеет хорошую подготовку: шутка сказать, президент, говорящий на иностранном языке, даже на двух! Ну, и сравнительно молодой. Сравнительно динамичный. Выходит на татами, на горных лыжах катается.

Я думаю, середина и вторая половина 90-х годов была крушением тех начатков новой самоорганизации, которые стали было зарождаться сразу после 85 года, и, конечно, крушением всех иллюзий насчёт того, что легко можно придти к новым формам общественной организации, экономики и так далее. Так что, с одной стороны, довольно тяжёлое крушение для образованного сословия, для двух-трёх поколенческих наборов новых политиков и экономистов. А с другой, вполне реальная и по многим пунктам вполне результативная борьба государства за то, чтобы вернуть утраченные позиции, которые оно, кажется, на какой-то момент упустило или вот-вот готово было упустить. Поэтому получился плод, увы, совместных усилий: одни потерялись и потеряли, другие сумели подхватить то, что, казалось бы, вот-вот у них могли вырвать.

Знание-сила

Статьи близкой тематики:
«В реальности» и «на самом деле».  Симон Кордонский.
Средний класс в России или к появлению нового мифа.  Вадим Радаев.
Российский «средний класс» как душевная реальность.  Ольга Маховская.
Сексуальная революция? В городе Шадринске её не было.  Ирина Прусс.
ХХ век: мифы освобождения.  
Мифология мифа.  Ольга Балла.
Зеркало и рамка.  Борис Дубин.
Неуловимая русская мафия.  Леонид Хотин.
Поверья и ритуалы повседневности.  Андрей Мороз, Андрей Трофимов.
От Бога и от беса.  Мария Ахметова.
Вечность мифа об экстрасенсорном восприятии.  В. П. Лебедев.
Почему астрология — лженаука?  Владимир Сурдин.
Диетические сказки.  Борис Жуков.
Депопуляция.  Альберт Баранов.
Миф о трансгенной угрозе.  В. Лебедев.
«Роковые яйца» в широкой продаже.  Кирилл Ефремов, Владимир Сесин.
Натура или нуртура.
Происхождение. Было или не было?  Кирилл Ефремов.



2007 Copyright © AstroSearch.ru Мобильная Версия v.2015 | PeterLife и компания
Пользовательское соглашение использование материалов сайта разрешено с активной ссылкой на сайт
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования