Елена Косилова
Чудаки, одиночки и научная мысль

Когда государство управляется согласно с разумом, постыдны бедность и нужда; когда государство не управляется согласно с разумом, постыдны богатства и почести.
Конфуций

В V в.до н. э. в Афинах приговорили к смерти одного бродячего мудреца: по словам обвинителей, он не почитал богов и развращал молодёжь, приставая к людям где попало с разговорами на темы морали, души, познания… Впоследствии окажется: мысли этого греческого чудака лежат в основе не просто классической античной философии — но и всей, пожалуй, истории западной философской мысли. Свободные диалоги, которые он вёл на афинских площадях — на самом деле философский метод. Учеником бродяги стал первый величайший философ греков Платон, а его учеником, в свою очередь, Аристотель. Звали казнённого Сократом.

Маргинал? Несомненно. Но каковы результаты!

Маргинальность: определение и структура

Маргинальноcть и асоциальность — не одно и то же. Но всё же маргинальность — социальное явление. Поэтому и научную маргинальноcть я определяю через функционирование научного сообщества.

Научный социум организован в структуры. По сути, они играют роль истеблишмента. Деятельность в них задана вполне жёстко. Для отдельного учёного нет речи о свободе научного поиска: от студенческой скамьи до научно-исследовательского учреждения он должен ориентироваться и на требования объекта, и на возможности, которые ему готово предоставить сообщество. Студент выбирает не столько тему по душе, сколько научного руководителя. Выбор всегда ограничен. Не выбирает он и жанра работы: курсовые, диссертации, статьи, книги пишутся стандартно. Пока учёный не проявил себя выдающимися открытиями, к нему предъявляют требования валового научного результата: количество статей, объём в печатных листах; в эмпирических науках надо приводить статистику…

Это в основном неписанные требования. Редакция журнала по физиологии не пишет авторам: „Поставьте опыт не менее чем на 20 животных“, но не примет статью, где количество животных меньше (бывает, это ведёт к припискам). Из-за таких „жанровых“ ограничений в научные маргиналы попадают и вполне респектабельные учёные, чей жанр состоит, например, в тщательном наблюдении единичных случаев (в медицине это пока правомерно, но в физиологии совсем „вышло из моды“).

Наука как деятельность несколько напоминает искусство. В ней есть жанры, мода, эпохальные стили, научные парадигмы. Наука же, как социальное явление, как институт взаимосвязана со своими парадигмами, жанрами и модами: с одной стороны, в структуре лабораторий закрепляются „общественные отношения“, господствующие в данном научном стиле, с другой сам стиль до какой-то степени диктуют структуры лабораторий и университетов.

Что до „общественных отношений“, их во многом определяет присущий науке характер: отношение между теоретиками и практиками, между исследователем и его руководителем, между исследователем и спонсором, между ним и издателем его трудов… Все эти отношения социальны, их надо понимать в категориях не методологии науки, а социальной философии или культурологии.

Вот и научная маргинальность — социальное явление. И как же маргиналы-учёные в той или иной степени оппозиционные к научному истеблишменту влияют именно на науку, а не на общество в целом и даже не на научное сообщество?

Признаки этого могут быть чисто „социальными“: учёный не пользуется грантами, не публикует своих открытий, не работает в научно-исследовательском учреждении… Крайняя форма такой маргинальности — полный отказ от любой передачи своего труда и открытий. Это уж точно будет мало влиять на науку, каких бы открытий маргинал ни сделал.

Другие признаки могут по видимости касаться скорее внутринаучных проблем. Но при ближайшем рассмотрении суть их окажется социальной или культурной. Например, несоответствие жанров: учёный может работать в „жанре“, который „не в моде“. Так сегодня биологи, изучающие единичных особей, не могут, как принято, привести солидную статистику — и журналы не принимают их статьи.

Из этого видно, как важно различать маргинальность и недобросовестность. Требование подкреплять опыты статистикой учёное сообщество приняло в целях стремления к объективности. Часто такой подход вполне оправдан. Естественно изучить много случаев, если в биологическом опыте идёт речь о свойстве организма „вообще“; если формулируется положение, претендующее на сколько-нибудь обобщённый характер. И добросовестный учёный не пренебрегает требованиями, адекватными предмету изучения.

Но если общенаучное требование „быть объективным“ (стремиться к истине) надо, безусловно, выполнять, иначе деятельность не будет наукой, то частное требование „проводить много опытов“ адекватно не всегда. (Например: силы учёного ограничены, и невозможно совместить детальное, долговременное изучение организма с многочисленностью опытов). То, что его в некоторых случаях возводят в ранг общезначимого — лишь свидетельство господства в науке частного жанра.

Наконец, маргинальность может иметь действительно научный характер — например, когда учёный отстаивает точку зрения, которую остальное научное сообщество считает ложной. Этот чисто научный дискурс часто оборачивается для учёного социальными последствиями (в той мере, в какой его карьера зависит от коллег). А в дискуссиях не всегда пускают в ход чисто теоретические аргументы и используют только допустимые средства.

Другой случай: учёному не чинят препятствий в той деятельности, результаты коей идут вразрез с общепринятыми, дают ему возможность работать, публиковать открытия и т. п. Но основными резервами (рабочей силы, молодой смены…) всегда владеет истеблишмент, а в системе истеблишмента передаётся общепринятая теория — и результаты его работы игнорируются. И это ещё вполне благоприятный случай. Если в работе маргинала есть доля истины — есть и шансы, что справедливость восторжествует, ведь наука по своему характеру объективна. Примеров отсроченного признания открытий много.

Значит, критерий, определяющий влияние маргинальных исследований на науку — публикации. Возможность публиковать необщепринятые результаты маргиналам дают, очевидно, в толерантной среде. Толерантность — не качество самой науки; она определяется в основном культурной атмосферой эпохи.

Pro et contra

Но из сказанного не ясно: способствует ли деятельность маргиналов движению науки вперёд или тормозит её?

Легче всего, конечно, рассуждать задним числом. Чтобы назвать „маргиналом“ того же Сократа, надо сделать над собой известное усилие, и тот, кто сегодня это скажет, рискует сам попасть в маргиналы. Но „социальный“ критерий — оппозиция к истеблишменту — указывает: это так. Сократа приговорили к смерти за нечто, прямо связанное с его философией. Почему же сейчас трудно так сказать? Видимо, потому, что к науке, как она есть здесь и сейчас, Сократ не в оппозиции.

Значит, если открытия маргинала со временем интегрируются в науку, он перестаёт считаться маргиналом, даже если был им при жизни. Во всех таких случаях можно сказать, что маргиналы обогатили науку. Вероятно, такое происходит на переломе, при зарождении новых теорий, смене парадигм. Когда же наука движется равномерно и поступательно, разрабатывает продуктивные перспективы, то маргиналы, появляясь, видимо, остаются за бортом этого движения.

Чем привлекательнее маргинальность — тем менее привлекателен истеблишмент. А он, конечно, непривлекателен, когда его деятельность вызывает недовольство. Значит, научная маргинальность привлекательнее всего во время застоя и кризиса в науке.

От маргиналов ждут преодоления господствующих тенденций, обновления способов мышления, раздвижения рамок… Поколения, пришедшие в науку после перелома, назовут некоторых маргиналов своими учителями. Эпиграф из Конфуция в применении к научной маргинальность имеет такой смысл: если истеблишмент действует разумно, маргиналом быть не следует, но если уровень разумности его действий снижается — принадлежность ему постыдна. Достойнее быть маргиналом.

Исходя лишь из наблюдений над истеблишментом, не всегда легко определить, разумен он или нет (учёные ведь не бывают совсем уж неразумны, обычно лишь несколько ограничены). В будущем, скорее всего, станет ясно, кто был прав, но мы не знаем, как будет развиваться наука в будущем. Ситуацию можно и обратить — когда маргиналы кажутся привлекательными, это знак: истеблишмент в кризисе.

Сравнение возможностей

По ряду причин у учёных истеблишмента больше возможностей, чем у маргиналов. В физике, в медицине им доступно дорогостоящее оборудование. (В гуманитарных науках роль этого фактора меньше.) Они могут взаимодействовать с коллегами, быть в курсе происходящего, у них есть средства для повышения квалификации (а уровень её повышается — и оценивается — и в постоянном общении), научное руководство. А маргиналы, оппозиционные истеблишменту, часто вынуждены вариться в собственном соку.

Кроме того, в иных случаях маргинальность наступает не вдруг: при рассмотрении оказывается, что маргинал ещё со времён своего научного формирования, из-за оппозиционного духа, уклонялся от руководства или предпочитал индивидуальные изыскания. Это неизбежно скажется ограниченностью эрудиции — говоря осторожнее, неполным доступом к тому, что наработано и чем владеет истеблишмент — а то и неполным знанием об этом.

Но, с другой стороны, не включённому в истеблишмент легче сменить тему. Он может заниматься тем, что считает нужным, а не тем, что заказано (в некоторых случаях даже — тем, что разрешено. Запреты на исследования в науке, вероятно, тоже симптом кризиса). И главное: маргинал может иметь необщепринятую точку зрения (интерпретацию результатов) или позицию (выбор темы, жанра, метода). Самостоятельность позиции тем легче, что маргинал может никому её не доказывать.

Нетрадиционное — двойственно. С одной стороны, традиционная точка зрения всегда обоснована и доказана. Она может не быть исчерпывающей, но практически не может быть совсем ложной и уж точно не бывает злонамеренной. Само то, что истеблишмент состоит из многих людей, даже учреждений, гарантирует их взаимный контроль, а потому и качество результатов. Точка зрения маргинала — выведенная из проверяющей системы, непрозрачная — лишена важного фактора повышения своей истинности. Теории, совершенные уже при самом своём рождении, редки. Их часто дорабатывает научное сообщество. Так, психоанализ безусловно обогатили работы учеников Фрейда, хотя сам Фрейд всячески препятствовал их признанию.

С другой стороны, в известные научные эпохи консервативность истеблишмента растёт. В гуманитарных науках это бывает связано и с тем, что науке навязывают идеологическую функцию (как в советское время). Для этого используют в первую очередь истеблишмент — зависящий от финансирования, от сопряжённых с ним других истеблишментов (того же государства). Но и обычной научной деятельности истеблишмента свойственна инертность. Он вынужден планировать свою деятельность, работать по заказу, за деньги, за научные степени — что всегда небескорыстно. Большую часть исследований финансирует государство и даже напрямую военное ведомство. То, что диктуется собственно научной постановкой вопроса, но не заказано и не финансировано — истеблишмент изучать не станет.

Одна из областей, где роль маргиналов всегда велика — первичная переработка материала, пионерские исследования. Такие исследования имеют дело с субстратом с непредсказуемыми свойствами, часто трудно заранее сказать, какая понадобится деятельность по его переработке. Ещё труднее предсказать отдачу. Истеблишмент, из-за своей высокой организованности и господства заказа, редко обращает внимание на совсем неизвестный материал.

В трагических историях Галилея и Бруно обычно видят конфликт науки с религией, но их можно толковать и как конфликт с научным истеблишментом: ведь тогда не было научных учреждений, отдельных от церкви. Правда, Галилей, похоже, не хотел быть маргиналом; его конфликт с истеблишментом — чисто научный. Бруно же, кажется, выбрал „нетрадиционную научную ориентацию“, включая магию и герметизм, вполне сознательно.

Типичный пример маргинальных исследований — изучение ЛСД, проводившееся в 50–60-е годы в нескольких лабораториях (в Америке — группа Т. Лири, в Чехословакии — С. Гроф). Наряду с традиционными задачами из области психофизиологии (было установлено, что ЛСД — антагонист серотонина, изучалось его химическое родство и с адреналином), исследователями явно двигал интерес к мистическим явлениям и тайнам духа.

Лири этот путь привёл к наркомании, неоднократному конфликту с законом и к ультралевой политической позиции. Лири подобен Дж. Бруно, хоть его и не сожгли. Его маргинальность была в гармонии с бунтарским складом его души — она была социальной. Гроф же — скорее Галилей. Он даже, как Галилей, согласился отречься от ЛСД, когда ЛСД запретили (заменив его холотропным дыханием). Не связываясь с ультралевыми, Гроф вёл свои исследования, результаты которых позже оказались не менее революционными, чем у Лири. Это была маргинальность чисто научного типа.

Маргиналом был и Парацельс, врач XVI века,один из тех, кто стоял у истоков современной медицины. Это ясно из его многочисленных конфликтов с представителями традиционной медицины, которую он дерзко реформировал.

А маргиналы в философии! Гераклит, отказывавшийся говорить с согражданами; Сократ; Абеляр, чья конфликтность привела к личной трагедии; Спиноза, изгнанный из своей общины; Шопенгауэр и Витгенштейн с их трудными характерами; Ницше — неудачник, видимо, из-за болезни; Сартр — оппозиционер в военное, и в мирное время… Но философия, с её индивидуальным характером — такое богатое поле для апологии маргинальности, что это особая тема.

Что до маргиналов в позитивных науках, итог таков: их деятельность там независима, неизбежно примитивна и менее надежна. Практикуя „немодные“ методы, вводя новое, получая необщепринятые результаты, они расширяют горизонты научного сознания, вводя в обсуждение как истинное, так и ложное. На их деятельность стоит обращать внимание, когда чувствуется ограниченность известных истеблишменту перспектив.

Эсален

Как можно выйти за пределы мышления, не оставляя науку?
Ф. Капра. Уроки мудрости.

Эсален — интересный пример явления между маргинальностью и истеблишментом.

Там происходили интеллектуальные события, конференции, разговоры, во многом сформировавшие умонастроения 60-х и влиятельные по сей день через ещё живых участников: Фритьоф Капра, Арнольд Минделл, супруги Грофы, и в книгах тех, кто уже умер: Роберт Лэйнг, Грегори Бэйтсон, Тимоти Лири, Генри Миллер, Фриц Перлз, Абрахам Маслоу.

В 60–90-е годы туда съезжались самые разные люди от учёных до весьма экстравагантных личностей. Деятельность этого центра повлияла на формирование „Движения третьего тысячелетия“, „Движения новой терапии“, гуманистическую и трансперсональную психологию, исследования ЛСД и другие направления неортодоксальной науки.

Эсален до сих пор широко известен как место, где зарождаются новые течения психологии, хотя его репутацию сделали сомнительной многочисленные практикующие там эзотерические и оккультные секты. Это центр не только науки, но и соответствующей по духу культуры: там бывали битники, рок-музыканты, хиппи, наш Б. Гребенщиков… Есть стойкое мнение, что в Эсалене ведут аморальный образ жизни — в эпоху СПИДа это вызывает очень настороженную реакцию. Насколько обосновано это убеждение, трудно сказать.

Не берясь анализировать культурную роль Эсалена вообще, рассмотрим его вклад в науку.

Костяк даже раннего Эсалена составляли не только серьёзные учёные — в узком смысле, то есть те, кого признают коллеги по цеху, включённому в научный истеблишмент, кто сам более или менее в него включён и чья работа отвечает господствующей парадигме, принятой в цехе коллег. То есть научные маргиналы к ним не относятся. Заметим: маргиналы тоже могут быть — хотя и не обязательно — очень серьёзными учёными, если подходить к определению серьёзности с мало-мальски объективными критериями.

Серьёзный ли учёный Фритьоф Капра? Он старался им быть, и, возможно, ему это удалось, когда он в 80-е стал экономистом и теоретиком здравоохранения. По образованию он физик, самая известная его книга — „Дао физики“, но физики — по крайней мере, по моим личным беседам с ними — в большинстве не признают эту книгу серьёзной. Серьёзный ли учёный Лэйнг, создавший антипсихиатрию и эмбриологию реинкарнаций? Сомнительно. А вот Грегори Бэйтсон — безусловно, серьёзный, настоящий учёный.

Он начал работу в 1924 г. с изучения эволюционной зоологии. Получил образование антрополога (американское название культурологии) и отправился на острова Новой Гвинеи и Бали. Женился на Маргарет Мид. Оба отличались энтузиазмом, но он был уравновешеннее: о ней говорили, что она тенденциозно толкует полевой материал, о нём — нет.

Культурологический материал иногда озадачивает. Общество дикарей не похоже на наше. Например, у дикарей не известна шизофрения. Эту болезнь можно определять по-разному, даже биохимически, но всё же в примитивных обществах её нет, по крайней мере, с той же частотой, что у нас — хотя биохимия у всех людей примерно одинакова.

В связи с этим медицинским фактом — много философских вопросов. Биохимия воздействует на сознание или наоборот? И если мы видим причину явления на том же уровне, на котором оно проявляется (шизофрения проявляется в культурной жизни человека, и причину её мы находим в культуре) — значит, мы не редуцировали явление как следует. Научно ли это? Но стоит ли редуцировать к низшим уровням, если можно этого не делать? И так далее.

Как бы то ни было, Бэйтсон нашел причину шизофрении в культуре и следующие десятилетия жизни посвятил работе в Пало-Альто, госпитале, где лечились ветераны войны во Вьетнаме. До этого он серьёзно интересовался кибернетикой, сотрудничал с Н. Винером. И ему показалось, что он подобрал кибернетический ключ к нашей цивилизации (американское слово для того, что мы называем культурой). Психозы Бэйтсон считал коммуникативной неудачей в условиях, когда внешняя среда (у Бейтсона — семья, у его последователей: Лэйнга, Ватцлавика и других — общество в целом) предъявляет человеку требования, которых он не может выполнить: например, одновременное требование от ребёнка и инициативы, и послушания. При сложности нашей системы социальных отношений нередко то же, что одобряется, одновременно и порицается часто одним и тем же человеком, например, матерью. Мать может требовать от ребёнка ласки и одновременно быть отталкивающе холодной или насмешливой. В школьном коллективе от ребёнка могут ожидать поведения, о котором он точно не знает, каково оно. И часто, чем больше он хочет хорошего, тем хуже получается. В случае психической неустойчивости наступает психотическая реакция. Это называется „теория двойной связи“. Она стала широко известна в американских психиатрических кругах. Эти круги, похоже, под исторически сильным влиянием психоанализа, а тот всегда ищет основы психических расстройств в психологических конфликтах. Теория двойной связи Бэйтсона не психоаналитическая, но, ища причин шизофрении, адресуется к психологическому уровню, по крайней мере, не к биохимии. И американские психиатрические круги приняли её с энтузиазмом.

Бэйтсон работал ещё во многих областях теории коммуникации, кибернетики и т. п. Разработал теорию экологического подхода к мышлению, очень повлиявшую на основоположников нейролингвистического программирования Гриндера и Бендлера (в последнее время его имя, увы, ассоциируется в основном с нейролингвистическим программированием).

С 1949 года он продолжал вести антропологические исследования в Пало-Альто и основал на базе этой клиники Институт психических исследований. Некоторое время изучал творчество, сравнивал творчество художников и больных шизофренией (вообще эта мысль очень древняя, на научные рельсы её поставил, например, Ясперс в 1926 г. книгой „Стриндберг и Ван Гог“). В 60-х, продолжая разрабатывать проблемы теории коммуникации, стал изучать дельфинов. Своих трудов того периода он не публиковал.

Перед смертью Бэйтсон жил в Эсалене, мучительно умирал от рака, до последних дней не переставая писать, участвовать в семинарах, читать лекции. Позже дочь, известный социолог, издала некоторые его записи. То, что у неё получилось, увы, носит слишком сильный отпечаток её собственной личности. Но, видно, придать другой вид этим несистематическим текстам было невозможно.

Что даёт основания называть Бэйтсона научным маргиналом и что — серьёзным учёным? Учёный он, прежде всего, по научной глубине и значимости его выводов, по практической применимости его теорий. С другой стороны, он не имел ни научных регалий, ни титулов типа „профессор“ или „доктор“. Глубоко самостоятельный мыслитель, в разрабатываемых теориях он руководствовался лишь своим представлением о том, что надо делать. Не пытался публиковать свои разработки, был столь же холоден к истеблишменту, как и тот к нему. Мало преподавал, хотя слушать его в Эсален приезжали многие. Охотнее всего просто беседовал. По словам Ф. Капры, его научно-социальное поведение немного напоминало майевтический метод Сократа.

Многие жили и работали в Эсалене в том же режиме. Супруги Грофы вели семинары по выходу в трансцендентное измерение (сейчас чем-то похожим занимаются супруги Минделл, развивая свою „школу процессуальной работы“). Маслоу переходил от гуманистической психологии к трансперсональной, Перлз отрабатывал гештальт-терапию. Все эти имена получили мировое признание. Эсален дал сокровищнице общечеловеческого знания много ценного.

С другой стороны, когда явление называется как-нибудь вроде „новая психо-духовность“, у него очень много шансов уклониться в область оккультизма и профанации. Это может называться „духовными практиками“, „скрытыми резервами человеческой психики“, „нетрадиционными психотехниками“… Почему-то, сколь бы разными ни казались эти техники и практики, они уклоняются в оккультизм удивительно дружно. Оккультизм же наукой считать никак нельзя. Хотя бы потому, что он сопротивляется вынесению себя на свет (occultus по-латыни „тайный“).

Тот эмпирический факт, что новые течения науки — иногда блестящие, как у Грофа! — сближаются с мистикой, удивителен. По-моему, между этими вещами нет необходимой внутренней связи; их близость обоснована лишь эмпирически. Ведь когда-то и обычная наука была частью религии — как астрономия в Египте. Сейчас частью мистики является то, что, видимо, со временем будет частью психологической науки.

Несколько иной ответ возможен, исходя из теории К.-Г. Юнга: она имеет настоящую внутреннюю связь с мистикой. По Юнгу, у человека есть бессознательное, структурированное, по большей части, коллективными архетипами. В их пространство выходят те, кто по любым причинам претерпевает изменённое состояние сознания (психически больные, медитирующие…). Эти архетипы отражены во всех мистических доктринах, тайных учениях, гностических текстах. Архетипическое коллективное бессознательное существует объективно, и кроме него ничего нет. Всё есть оно: и шизофрения, и любая духовная практика тождественны мистике.

Или так: чтобы построить научную теорию, надо от чего-то отталкиваться. Лишь очень наивный теоретик науки думает, что теории появляются из обобщения эмпирического материала. Чтобы обобщить разрозненный материал, нужны ходы мысли, шаблоны хотя бы на уровне мета схем мышления. Новые теории могут рождаться от старых, но совсем новая теория так не появится. Источник альтернативных теорий надо где-то искать. Мистика может предложить новые мыслительные ходы. Возможно, поэтому к ней часто обращаются.

Но каким бы ни было истинное и желательное взаимоотношение науки и мистики — Эсален, кажется, одно из мест, где сейчас рождается то, у чего определённо есть какое-то будущее.

Знание-сила

Статьи близкой тематики:
Живущие на краю.  Oльга Балла.
Советы осенённому идеей.  В. Н. Третьяков.
Псевдонаука сегодня.  Б. И. Пружинин.

2007 Copyright © AstroSearch.ru Мобильная Версия v.2015 | PeterLife и компания
Интересные научные статьи. Предсказания, магия, эзотерика, астрология, астрономия, приворот, апокалипсис, гадание, значение, хиромантия, сонник, руны, гороскопы.
Пользовательское соглашение использование материалов сайта разрешено с активной ссылкой на сайт. Партнёрская программа.
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования